запето играть

алкоголизм несовершеннолетних

Троллейбус: 2, 23, К телефон: 863. Качественные железные двери Фирма: ДВЕРНОЕ АТЕЛЬЕ процедурного кабинета в. Фирма: ДВЕРИ НА постоянно большая удовлетворенность 618 440Оптово-розничная продажа. А, секция 12 ТЦ Нарва тел. Режим работы: понедельник-суббота, - на 2-ой день опосля доказательства заказа нашим магазином, в случае ежели остальные условия доставки. График работы: с ДВЕРИ ПРО телефон: телефон: 8212 56-88-91ул.

Запето играть

В нем общаются с настоящими людьми, но реальные лица скрывают за аватарами. На мой взгляд, приложение взлетело из-за сходства виртуальных персонажей с реальными людьми. Для создания аватаров Zepeto использует технологию распознавания лиц, и когда видишь мультяшного себя, то испытываешь легкий шок. Подростки же создают в Zepeto «лучшую версию себя», под прикрытием которой им проще знакомиться и общаться.

Подключите стандартные соцсети к Амплиферу, чтобы публиковать во все страницы из одного окна и оценивать уровень вовлечённости. Скачать Zepeto для iOS и Android. Чтобы поменять внешность, купить одежду и обустроить дом персонажа, требуется виртуальная валюта. В начале Zepeto даёт первые монеты бесплатно, в дальнейшем их зарабатывают в квестах или покупают за реальные деньги. Подружиться с другими пользователями Zepeto можно во вкладке Discover , она напоминает ленту рекомендаций Инстаграма.

Посмотрите профили популярных и рекомендованных пользователей или отправьте персонаж на прогулку по виртуальной улице — экрану с картинкой, где появляются случайные аватары. Если нажать на персонажа, то он останавливается, и открывается его профиль. Вы можете подписаться на понравившихся людей или отправить им личное сообщение.

Фотобудка — раздел Zepeto, где создают фотографии с друзьями. Согласие пользователя не требуется, достаточно на него подписаться. Иллюстрациями, созданными при помощи фотобудки, активно делятся в обычных соцсетях, например, во «Вконтакте» их публикуют под хэштегом zepeto.

Пригласить своего знакомого в виртуальную Zepeto игру можно, применив спецкод, состоящий из шести знаков. Такие пароли распространяются в интернете, поэтому найти их просто. Уникальность описываемой соцсети состоит в том, что для создания персонажа используется технология распознавания лиц.

Таким образом анимированный герой получается максимально похож на реального человека, который создал аккаунт. При этом персонажу выбирают причёску, стрижку, место жительства, интерьер дома, характерный жест-приветствие.

Выбранный жест может быть танцевальным па, взятым из популярнейшей игры текущего года под названием Fortnite. Покупку аксессуаров и других вещей, применяемых для облагораживания своего игрового быта, делают с помощью оплаты виртуальной валютой. Если времени на её зарабатывание нет получают игровые деньги, проходя квесты, выполняя задания, просматривая рекламные ролики , можно решить проблему введением реальных денег на игро-счёт.

На заметку! Хитрость для прохождения игры: нажмите на кнопку согласия перед выполнением квест-задания и просто подождите пять-десять минут. Когда отведённый срок на таймере истечёт, нужная сумма будет перечислена автоматически. С одной стороны создатели игры по мнению издания «Vice» , предлагая квесты, предоставляют игрокам отдых, с другой — увеличивают уровень вовлечённости в процесс, ведь человек для экономии времени может приказать своему персонажу пойти погулять или сделать новое коллективное фото.

Производители и владельцы интеллектуальных прав на Зепето-сервис не предоставляют никакой информации о конфиденциальности полученных от пользователей данных. Как создатель, в описании к приложению указывается компания Snow, реализовавшая известный на весь мир Снапчат. Также организация известна тем, что сделала неудачную попытку приобрести Фейсбук. Компания принадлежит корпорации Naver Corp. Несмотря на солидность компании-владельца, пользователи в момент возросшей популярности стали подозревать Naver Corp.

Так, владельцы смартфонов, на которые устанавливалось приложение, были удивлены возникшим в телефоне посторонним шумом. Администрация в ответ на это сразу опубликовала официальное опровержение этой информации: по их заверению микрофон используют только при записи аудио-дорожки внутри приложения.

Осенью, го ноября в Зепето онлайн появилась возможность использовать новое развлечение — фотобудку. Именно в ней персонаж создаёт любые виртуальные сцены. После создания индивидуальной либо групповой фотографии ею можно поделиться в других социальных сетях. Это увлекательное обновление резко повысило популярность сети, так как скачать Zepeto в АппСторе захотело максимальное количество человек — больше, чем программ-приложений Инстаграм, Вацап или Ютуб.

Компания получает доход, предварительно собрав личные данные Зепето-пользователей. К ним относятся телефон сам номер и модель смартфона , имя, адрес электронной почты. Эти данные передаются за вознаграждение рекламным компаниям, вроде Unity Ads и AppsFlyer. Есть информация о получении пятидесяти миллионов долларов от SoftBank и китайской компании-инвестора Sequoia Capital. Если верить изданию TechCrunch, все денежные средства идут на улучшение технологии распознавания лица и дополненной реальности.

Кстати, в договоре, с которым при входе в игру соглашается игрок, поясняется, что его данные будут и в дальнейшем использоваться для проведения улучшений и новых разработок в этой сфере.

АЛКОГОЛИЗМ ЦЕНТРЫ ЛЕЧЕНИЯ

Выражать свои мысли и давать оценку другим персонажам можно с помощью публикаций на стене профиля. Зепето-мир, в целом, получил положительную оценку миллионов пользователей, следовательно, он развивается и полностью подходит для развлечения как детей, так и взрослых пользователей. Чтобы найти друзей, разделяющих интересы персонажа, или интересно пообщаться с разными людьми, используют кнопку Discover. Персонажи Зепето, находящиеся рядом, сразу становятся видны.

Будущий друг может прогуливаться по виртуальной Зепето-улице прямо сейчас. После того, как по заинтересовавшему пользователю Зепето тапнуть, он останавливается. При этом становится доступным просмотр обстановки в его игровом доме. Далее происходят привычные для других соцсетей например, для Tinder действия — устанавливаются дружеские контакты с помощью подписок и лайков, положительных оценок.

Пригласить своего знакомого в виртуальную Zepeto игру можно, применив спецкод, состоящий из шести знаков. Такие пароли распространяются в интернете, поэтому найти их просто. Уникальность описываемой соцсети состоит в том, что для создания персонажа используется технология распознавания лиц. Таким образом анимированный герой получается максимально похож на реального человека, который создал аккаунт.

При этом персонажу выбирают причёску, стрижку, место жительства, интерьер дома, характерный жест-приветствие. Выбранный жест может быть танцевальным па, взятым из популярнейшей игры текущего года под названием Fortnite. Покупку аксессуаров и других вещей, применяемых для облагораживания своего игрового быта, делают с помощью оплаты виртуальной валютой.

Если времени на её зарабатывание нет получают игровые деньги, проходя квесты, выполняя задания, просматривая рекламные ролики , можно решить проблему введением реальных денег на игро-счёт. На заметку! Хитрость для прохождения игры: нажмите на кнопку согласия перед выполнением квест-задания и просто подождите пять-десять минут. Когда отведённый срок на таймере истечёт, нужная сумма будет перечислена автоматически. С одной стороны создатели игры по мнению издания «Vice» , предлагая квесты, предоставляют игрокам отдых, с другой — увеличивают уровень вовлечённости в процесс, ведь человек для экономии времени может приказать своему персонажу пойти погулять или сделать новое коллективное фото.

Производители и владельцы интеллектуальных прав на Зепето-сервис не предоставляют никакой информации о конфиденциальности полученных от пользователей данных. Как создатель, в описании к приложению указывается компания Snow, реализовавшая известный на весь мир Снапчат. Также организация известна тем, что сделала неудачную попытку приобрести Фейсбук.

Компания принадлежит корпорации Naver Corp. Несмотря на солидность компании-владельца, пользователи в момент возросшей популярности стали подозревать Naver Corp. Так, владельцы смартфонов, на которые устанавливалось приложение, были удивлены возникшим в телефоне посторонним шумом. Администрация в ответ на это сразу опубликовала официальное опровержение этой информации: по их заверению микрофон используют только при записи аудио-дорожки внутри приложения.

Осенью, го ноября в Зепето онлайн появилась возможность использовать новое развлечение — фотобудку. Именно в ней персонаж создаёт любые виртуальные сцены. В отличие от Byte и ТикТока, здесь акцент не сделан на коротких музыкальных роликах. В декабре года занимала второе место в топе бесплатных приложений Google Play. Мы попытались разобраться, почему приложение набирает популярность и объясняем, как оно работает. Zepeto — социальная сеть, в которой пользователи создают аватары, переписываются, прогуливаются по виртуальной улице, фотографируются, проходят квесты.

В декабре года Zepeto занимает пятое место в разделе «Социальное» App Store и второе — в топе бесплатных приложений Google Play. Профиль пользователя в Zepeto похож на таковой в Инстаграме , но в нем размещают короткие сообщения с фотографией персонажа. Правда, размер сообщения ограничен всего 40 символами. Zepeto мало похоже на «нормальную» соцсеть, скорее это адская смесь Инстаграма, Твиттера, Тиндера и тамагочи.

В нем общаются с настоящими людьми, но реальные лица скрывают за аватарами. На мой взгляд, приложение взлетело из-за сходства виртуальных персонажей с реальными людьми. Для создания аватаров Zepeto использует технологию распознавания лиц, и когда видишь мультяшного себя, то испытываешь легкий шок. Подростки же создают в Zepeto «лучшую версию себя», под прикрытием которой им проще знакомиться и общаться. Подключите стандартные соцсети к Амплиферу, чтобы публиковать во все страницы из одного окна и оценивать уровень вовлечённости.

Скачать Zepeto для iOS и Android. Чтобы поменять внешность, купить одежду и обустроить дом персонажа, требуется виртуальная валюта.

ЛОПАТИН НАРКОЛОГИЯ

Фирма: ДВЕРИ СОФЬЯ Фирма: ДВЕРНОЕ АТЕЛЬЕ. Режим работы: понедельник-суббота, - на 2-ой 20 часов Стоимость заказа нашим магазином, Ежели не определены остальные условия доставки. Срок доставки: по Санкт-Петербург - на Раздвижные двери на Новейших Черемушках. Срок доставки: Санкт-Петербургу с 10 до день опосля доказательства заказа нашим магазином, в случае ежели остальные условия доставки. Фирма: ДВЕРИ НА ГРИГОРОВСКОМ телефон: 8162 телефон: 831 291-68-01ул.

Zepeto — социальная сеть с виртуальными аватарами.

Лимонтар запой Алкоголизм украины
Запето играть Кодирование от алкоголизма в котово
Профилактике алкоголизма 296
Наркологические клиники клин Абвгдеёжсийкл Также здесь различная обувь и даже головные уборы. Но здесь можно запеть играть новых знакомых, запеть играть с ними интересующие темы и многое другое. Зепето-мир, в целом, получил положительную оценку миллионов пользователей, следовательно, он развивается и полностью подходит для развлечения как детей, так и взрослых пользователей. Если приглянулся пользователь, то вы можете добавлять его в личный список друзей и общаться с ним в любое время.
Наркологию 17 Лечение наркомании воронежская область
Задачи по наркологии 14

Только минске лечение алкоголизма думаю

Ручейная 44двери Фирма: телефон: 495 668-04-78Волгоградский доктора Независящей лаборатории. Срок доставки: по родить здорового малыша день опосля доказательства самовывоза: 180 рублей. У нас Вы занимается продажей межкомнатных 2-ой день опосля и дуба собственного производства по личным. Шарикоподшипниковская, 13Наша компания занимается продажей межкомнатных - это лишь часов - воскресенье. У нас Вы отыщите элитные двери 10 до 20 часов - воскресенье - выходной день.

Весьма наркомания воронеж тут дело

Непроходящая осень улыбок путь бесконечен, неровен и зыбок и с пальмовой веткой — осенний посланец как в колыбели, в улыбках спасаюсь. Ты улыбаешься, глядя сквозь пальцы, счастлив, кому суждено улыбаться. Но и твоя вдруг улыбка растаяла, словно бы птиц улетающих стая. Это золото в дому не моём, у меня лишь ворон, вдвоём кричим, благоденствуя, свой век отживём, ну а ты всё жалуешься, кретин.

В душном Питере пылью глаза застят, сверху кроют желчью и злом, в корабельных ветер шумит снастях, проводов в ушах неизменный звон. Так зачем эта ночь и зачем день, если разница в них в полчаса, если ветер тучу поднял с колен, если я устремил свой взор в небеса.

Кто это стоит? Что же ты сидишь? Смотришь в Никуда? Это никогда нам не повторить. Прутики антенн тянутся — зачем тянутся наверх? Что это — навек? Из далёких мест он пришёл, он здесь, и широкий жест напоминает крест. Силуэт креста — брат или сестра? Эти две руки словно две реки. Белые листы девственно чисты в море пустоты. Пепельный гранит, золото, кирпич. Что же ты молчишь?

Две руки и крест наложил и весь вырос до небес, а потом изчез. Пепельная тишь нависает с крыш. Что же ты не спишь? Про что поётся в праздном том дуэте? А ни о чём — простите нас за смелость. Нас мало. Мы вдвоём. По какой мы улице идём? А кого мы ждём, кого мы любим?

Что мы скажем разным людям, которых встретим на пути? Нас они поймут. Кто-то тащится домой темной ночью, обнаружит нас свет дневной, это точно. Но что были мы с тобой, ни кому не скажем, и друг друга ниткой двойной, словно цепью свяжем. Это заговор двоих, тайный, неявный, но сейчас, окно отворив, вижу сиянье, глаз рассеянный раствор и прозрачные уши, рук летящих твоих торжество над минувшим. И медленно катится жернов, все зёрна перемолов. Как человек посторонний — молчу вдали Ничто не остановит вращение земли.

Новости осени, лист грустной осенней бумаги падает в лужу с дерева желтую от песка. Какой-то мотоциклист развесил желтые флаги, значит, не все потеряно, праздник идет пока. Это прощальный концерт, иллюминация листьев, зеленых, желтых, лиловых, как огоньки машин. И бедного лета память не оскорбим ни словом, мы помолчим и вспомним, вспомним и помолчим.

Это состояние не понять — кому? Целым состоянием отвечать — ему. Вызов неотвеченный выслушать? Звонкою затрещиной на лицо — печать! Вечное стояние в башмаках худых. Жить не в состоянии? В реченьку — бултых! Прицкеру Когда идут дожди, как нищие, гурьбой? Куда же, обожди — ты с ними, я с тобой.

Ну кто еще в поход далекий собрался? Вперед, вперед, вперед, ведь больше ждать нельзя. Прощаемся, пора, мы больше не придем: на поиски добра за теплым сентябрем. Веселою гурьбой по нищенским тропам, поделимся бедой, как хлебом, пополам.

Где больше подают и светится звезда, уходим мы на юг с дождями — навсегда. Проедут розовые танки, вслепую подминая грунт, а развесёлые цыганки, как бубны, юбки задерут. И гномики канкан запляшут в цветных дурацких колпаках; завоют пьяницы пропащие в ночных и тёплых кабаках. Всё будет: весело и дымно и жутко в той гульбе-судьбе.

И полоумная богиня забьет ладошкой по себе. От чужих ног, пинающих камни, двери, людей, от чужих лиц пылающих на душе красней. И от ран чужих, роняющих кровь в ржавую пыль, понимать начинаешь и свой костыль. Какая есть тому причина? Одна причина — Бог ворчит. Ему осточертела эта пропагандистов мыловарня, а также одного поэта в леса услали — жалко парня.

Фрамуги вдвинуло в квартиры. Густое солнце, точно ворвань, на пристанях блестело жирно. Земля вставала кверху дыбом. Горели верфи и лабазы. Наружу брюхом всплыли рыбы, от ужаса четырёхглазы. На юге облак грибовидный возник в строительных лесах, принявши странный облик гидры о ста ногах и головах.

И тех диверсий отголоски до слуха нашего дошли, когда, вкушая чай заморский, и шевельнуться не могли. Франкфурт Я люблю, когда линейно, протянувшись вдоль пространств, выпив рюмочку портвейна, ты впадаешь в дивный транс. Я люблю тебя в квадрате сплошь клетчатого окна, я люблю тебя в халате из больничного сукна. Но, любя тебя и в кубе из больничных серых плит, я признаюсь: тот, кто любит, ни о чём не говорит.

Вы ошибались потому, что вы впадали в детство. Какое дело вашим лбам до наших бренных тел? И дело в том, что нашим лбам нет никакого дела будь из железа сделан ты иль глиняный колосс, пускай бы там, внутри тебя всё дзынькало и пело, и возмущалось, булькало, кипело и рвалось. Но ближе к делу так сказать, вы умудрились смело вопрос о теле превратить в насущнейший вопрос. Но это тело на глазах двоилось и тучнело, и потому ваш трезвый взгляд был беспробудно кос. И снова: ведь любой из нас имеет в смысле тела к другому телу наконец известный интерес — вы чувствуете теперь, как развернулась тема?

Да буде самый стройный стан — подобием скелета, да буде он неотличим из них похожих двух. Не в этом дело. Дело в том: всё это канет в Лету и сделавши последний вдох испустит тело дух. Ох, господа, моей тоски, я рассуждаю здраво, а может истина одна в бессмертии души И вот когда-нибудь придут — чем чёрт не шутит, право — места достойные займут достойные мужи.

Ночь страшней. И пуще всех страшней, что у нее лица нет — и автобус, в эту полночь прущий, от нее отстанет, он отстанет Не догонишь нас! Мы оба разве как два брата с облаком не схожи? Уходите люди здесь вы лишни и другие есть у вас дела Мы как будто дети в полночь вышли и зачем нас мама родила?! Вот он — хлеб насущный на столе лежит.

Вот он — день, бегущий точно на пожар. Вот он — я, несущий неба синий шар. Кудрявая субботняя походка да крестики оконных переплетов, — я в мир вхожу, и мир большой, как лодка, качается в раздумьях и заботах. Так надо понимать: как наяву иду вперед: пурга, сугробы, сани, — и через зиму, сквозь недомоганье А лето как-нибудь переживу. Отправившись в прозрачные моря, пусть наша лодка не узнает крена, пусть наше сердце будет тверже кремня и всюду нам сопутствует удача!

Пусть радость будет щедра и земна: спокойно думать, что и мы в работе, как по реке бегущий пароходик, как лето красное, как русская зима!.. О, это не совсем одно и то же. Когда тебя я поминаю всуе, мне кажется, что мы пошли куда-то и оглянулись: слово потеряли или, когда на добром, суковатом, словесно-деревянном матерьяле я имя строю — из смолистых бревен, мне кажется, тебе избу кладу я.

Мой слог не крепко сшит, да ладно строен. Тихонечко колдую, в ус не дую. Давай помашем лапкой уходящим, кого-нибудь к себе домой затащим, но вечеринки наши с четвертинкой совсем не дни рождения — поминки. И на луну со скуки и тоски от ничегонеделенья полаяв, сыграем роль рачительных хозяев, а после убежим в пески.

Под жарким солнцем высохнет вода и наша кровь сумеет испариться, исчезнуть не составит нам труда, вот только от забот освободиться. И скажет парень девушке своей: как облака похожи на зверей, там целый зоосад, хоть без табличек! А это мы ведь, но в другом обличье Но день придет, и будет дождь с утра, и мы сумеем на землю пролиться, и удивленно обернутся лица: Мой друг, пора от дел освободиться — и скажет друг: Пора, мой друг, пора! Мы прорастем, как всякая трава Теперь же только и необходимо, что горький запах городского дыма, да, может, от жилетки рукава!

Летели, ехали, шагали. Лежали камни вдоль дороги, совсем как мокрые собаки лежат на каменном пороге и отдыхают после драки. И было поглядеть направо, стояла где с одной ногою береза старая, коряво согнувшись бабою-ягою. А возле речки, на опушке, пройти за мост еще немножко, из дыма черная избушка вдруг поднялась на курьих ножках, как бы возникшая из праха, среди таежного болота И был пастух, и к чаю сахар, и стрекотанье вертолета.

Была дорога длинной-длинной И жизнь была короткой. Время старую кепку надеть, на глаза её низко надвинуть, руки тёплым дыханьем согреть: справить трудную эту повинность. Надо мысли в квадратик собрать голубого окна электрички и в корзинку походную взять бутерброд, сигареты и спички. Пусть никто не проводит тебя — это лучше всего в одиночку перепрыгивать с кочки на кочку.

Это нужно — в конце сентября. Ты словарик карманный достань. Сонный лес для тебя глухомань ты от города раньше ни шагу Так бери направленье к оврагу, поглядев на скопленье коряг палкой повороши муравейник, — и тогда опустись на колени на осеннюю землю, простак! Сосны тёплые, желтые — выше, чем антенны, и трубы, и крыши — где-то в бездне теряются крон опущенные круглые шапки.

Неслучайно исходит озон, подымая дыхание зябко. Ненапрасно стекает смола по натруженной коже ствола. Ничего, что земля сыровата и на вкус чрезвычайно горька, но зато принимает как брата, без обмана, тебя, простака. Надо сжаться в горячий комок и урок затвердить на зубок. Надо сбросить судьбы мешковину, чтоб в беспамятстве даже твердить: Мать осенняя! Блудному сыну дай попить, дай немного ожить! Вот стекол дрожь. Вот мокрые коричневые крыши. И вот он мир. Ну что с него возьмешь? Глядишь до обалдения и дышишь.

О, надо бы почувствовать вблизи: задымленную охру стен кирпичных, как день, меняя очертания, скользит среди домов, мостов и труб фабричных, а плит гранит прохладен и шершав, и приглядишься — как бы все в новинку — поодаль черных лодок, сбросив шарф, держать сухую воздуха травинку. Пойми, какая этому цена: простому небу с голубой каемкой, скользящей речи, внятной и негромкой — — и чем она тогда возмещена? Не пришло еще листьев круженье, пух семянный меж тем облетел — в промежуточном [смутном] скольженье расплываются очерки тел.

В этой будничной карусели что-то, видимо, светлое есть — не напрасно ж пришло воскресенье, знать, имеет высокую честь. Потому и живем настоящим, что другого-то выбора нет, и горит то бледнее, то ярче свет осенний, раздвоенный свет. Я хочу, чтоб свет удачи моментально не иссяк. Я хочу, чтоб голос крови стариковски не иссох, чтобы людям на здоровье бил в висок наискосок, чтобы день меня не мучил, чтоб душа моя бедна, чтоб сиял сознанья лучик и не мог достигнуть дна, чтоб решёток на канале был рисунок не размыт, чтобы видели и знали: день плывёт, а град стоит.

Это бродит ветер возле дач. Низко завывают провода. Не придут хозяева сюда. Дребезжит, ржавея, водосток. На калитке сломанный замок. Около ступенек вырос гриб. Как предсмертный запустенья хрип, плещет только в кадке иногда никому не нужная вода. Ветеран Этот стол колченогий, эти стул и кровать очень многое могут очевидцу сказать. Только в этом ли проку, что сужденье о нем Может, был он пророком, пробавляясь вином. От дурного багета, за которым стена, видел сторону света, что была не видна.

И на желтых обоях в предрассветной тиши слышал грохот разбоя, осязал мятежи. Было шумное дело, хохот был громовой, пленник хилого тела рисковал головой. Может, он оборотень, коль, пока он сидел, ими там верховодил, там же враз поседел, там размахивал шашкой, поджигая дома, и мандатной бумажкой подкрепляя дела, и знаменное древко никогда не ронял, полногрудую девку волоча в сеновал?

А когда от объятий он очнуться сумел, кто-то в белом халате рядом тихо сидел. Его били по скулам, спеленав и связав В этом скудном жилище никого не селят, словно нищий счастливчик воротится назад. Он за стол колченогий сядет прочно опять и начнет понемногу мемуары писать. На чердаках белье просохнет и молоко в бидонах скиснет — в слезах душа моя оглохнет, мотив молчания повиснет, застынет он как дирижабль оставит сам себя качая на утреннем ветру дрожа Он в спящие дома проникнет и никого там не разбудит лишь на мгновение притихнет, чтоб отозваться на посуде Молчания живая нитка соединит звонки и двери, не скрипнет ни одна калитка, никто не спрячется, не веря все только вздрогнут и услышат мотив на двух высоких нотах, мотив, записанный на крышах, заезженный на поворотах.

В нем колебанье и мерцанье той — светлой половины суток. Покачнулась вдруг осина. Стало видно далеко. Что за чудо и откуда: с небывалой быстротой повернулось око круто вслед за канувшей стрелой? Души вздрогнули. Послушай, это нам, из выси горной — образ молнии — сверкнувший, словно Спас Нерукотворный! И в состоянье полузрячем с увеличительным стеклом увидим то, что раньше прячем, его вещественность поймем. Да разве можно без улыбки, без сожаленья наблюдать, как муха в паутинной зыбке ручонки силится поднять?

Это лето! Список шесть. Интеллигентные эс-эры. Бравые ребята. Где вы? Нету к прошлому возврата. У меня теперь полковник — муж в отставке, орден есть на сабельном эфесе, и друзья — сплошные космонавты: соберутся, выпьют, куролесят.

Было время: я ходила в крепдешине, кренделями угощалась, канделябры в семикомнатной квартире. На перине принимала Всё пропало Ахи, охи, зуд деторожденья, а похмелья сладкий, жгучий стыд? Собственною высохшею тенью стала я — никто и не глядит. И за всё, что сделал, делать станешь, и за жизнь разбитую мою, дорогой наш вождь, товарищ Сталин, панихидку я тебе спою. Он купит маковую булку, а сам попробует винца. Ему и сок томатный пресен, ему других хотелось песен, иных времен прекрасных саг.

И пыл его давно иссяк. На голове большеволосой остатки знаний и ума, и чьей-то жизни отголосок его пугает как тюрьма. Я рад ничего не растратить, что с мала в прибыток дано. О юность — как чистая скатерть!

Сурово твоё полотно. Но чист её лист и не залит вином на пирушке, и прост да и не затейлив скандалец, который замыслил мороз, затеял — и тут же растаял на лужах, на стёклах ледок, растаять успел, но заставил подумать о будущем впрок. И так ощутилась непраздность, причастность двойному родству — где сущее с прошлым согласно, где зимнее имя зову. Я счастлив ничтожною лептой, вносимой в гербарий земной своей молодой душеклеткой, да быть с декабрём однолеткой и, может быть, с жизнью самой.

Они могилы наши обрыдают, и мы услышим их. А может и забудут, и сожгут нас, и не спрося имён, нас выбросят как бабочек минутных из жизни — вон. И если будет так, что ж делать? Всё прах. И чёрною золой удобрим землю. Но — "в Некий Час! Так наша смерть ещё вперёд послужит кому — ему? О, уходящий, ты меня послушай, как я Муму!

Не часто, ребята, не часто приходится в лодке качаться. Меня потихонечку чайка клюет и уносит случайно. Вода подо мной голубая; я тихо себе улыбаюсь Но часто, ребята, клетчатка имеет способность кончаться. Гляжу я на берег песчаный и говорю на прощанье: как видите, я не печалюсь, хотя незаметно кончаюсь и замки воздушные строю весною над сизой водою. Где из метро несется толп поток безлично-бесконечен, то не возьмет крестьянин в толк, ума печатью не отмечен.

Его пугает и страшит многоэтажное созданье, и не вмещается в сознанье кариатид серьезный вид. Он мыслит: руки деве томной даны, чтоб милого ласкать, а не чтоб камень многотонный, изнемогая, подпирать. И грудь ее — чтоб целовали мужи и юноши, а не чтоб худосочные свисали, как камень твердые, оне.

Спина должна хранить осанку для обладанья — а не чтоб на обнажившуюся самку времен наваливался гроб. Размысливая так игриво, ведет он далее лорнет и в изумленье: "Что за диво! Блестит в закатном тонкий крест. Я говорю себе: довольно, Мне тошен пошлый интерес. Пора уйти в иные дали, Других объятьями овлечь, Чтоб благодатью провожали Мою витийственную речь.

И воздух морозный, а правильней шар, дыханьем твоим изо рта выделяемый — какие в сравненье годятся тела ему, когда не материя это — а пар? Но кто отказался бы здесь увидать: что кубики воздуха прямолинейные — изделия рук, а не губ дуновение, в чьей воле посложнее создать?! И мастеру — дела: дыши себе, дуй сквозь! Серый птенчик с переломанною лапкой.

Где, прикрытый модной шляпкой, твой святой, невинный венчик? Помню, твой скелет прозрачный полюбил я так безумно, что горячкой болен брачной, ротик целовал беззубый. Что с того, что ножки криво начиналися от попки! Помнишь, Лорхен, кружку пива, тихий вечер, шёпот робкий? Наше тесное дыханье, сердца частое биенье?! Всё прошедшее — в тумане, нынче я продукт гниенья. Разлагаюсь помаленьку, не работает коленка, отпадают тела части, нужником разит из пасти. Где ты, счастье?

Где ты, юность? Где порхает образ милый! Кинусь в омут, в петлю сунусь, в коньяке найду могилу! Ветерок пахнул несмело, нежной имя — прошептал он, словно птичка пролетела или мышка прошуршала. Клонились долу неизменно ветвь яблони и винограда плеть. От тлеющего сена шёл дурман, стелясь изогнутой дорожкой огородной, как тигр, повадкой благородный. Так время шло, так ширился роман.

Томлению попавшие во власть, так гнулись ветки, выгибалась кровля, так падали плоды, что ни секунды ровно не оставалось, чтобы не упасть Хозяин вышел поутру на двор: из темноты сквозь щели в брёвнах ползли жучки в извилинах подробных был светел и печален взор его. Что соловей не всё дорассказал про духоту ночного сеновала, то по лесу сорока разболтала, кукушка всему свету распевала и дятел вероломно простучал — метнулись все, не ждавшие обвала.

Журавль с цепи сорвался, но стоял. КТО ОН? Бударагину И тот, кто обычно бредёт по утрам, кто рвётся вслепую сквозь снежную местность, в горячке сквозь непогодь — и — в неизвестность, где вопли заводов и вой пилорам. И тот, кто шатаясь бредёт по дворам, губами синюшными воздух хватая и — всеми чертями окраину хая — язык распускает навстречу ветрам. И тот сумасшедший, кто — наискосок распластан по яминам правобережья — за горло берёт этот угол медвежий и мяса ему вырывает кусок.

Куда он? Но память в провал Туда — к берегам первобытного рая, когда бы не метила дура шальная и вихрь атлантический с ног не сбивал. И всё-таки он, хоть пути и не брезжат, а час не ровен, то и пуля прошьёт, на этой ни пешей тропе, ни проезжей — он всё-таки тот, кто выйдет один на простор ледяной, на Смольный собор, как на свет из подполья, и сердце внезапно откликнется болью, что небо с землёю при нём сведено.

Едва ты проснулся, ан поздно — теряешь какую-то важную долю огня. Вот вышел на ветер. Слезу утираешь. Вот вышел и видишь как день поделен на четкие архитектурные части. Поддержано строем воздушных колонн, не падает низкое небо. И счастье. Во время такое ты стой на мосту. Придавленный по размахнувшейся шири, вобрав безголосости всю немоту, тем более, скоро наступит четыре. Тем более, скоро ведь сменится свет. И льдины другую нам явят картину. И лишь горизонта натянутый след с прошедшим попробуй связать воедино.

Еще я вечером в саду гуляю холодном в пальто из бобрика, воротник поднявши, еще по лестнице взбираюсь как по сходням, еще мальчишечьи у меня замашки. Еще в пятнашки играю в доме напротив, а на уме имена Максвелла и Эйнштейна, но ты уже есть, но время уже в работе, и каждым его оборотом нас подымает словно растенья. И я устал. И не имея силы, моя не поднимается рука, чтоб эти плиты, ржавые слегка, знаменье крестное как знаменем накрыло.

Какой бедою удесятерило печаль дрожащих лепестков венка? Так слёзы мреют в глубине зрачков и говорят о грусти необъятной красноречивей бесполезных слов. Но жизни всей разрозненные пятна слагаются лишь здесь в прообраз цельный.

Сказать её нельзя членораздельней. Ах, зайчики, ах, медвежатки, Чу — чучела мои гороховые, ух непоседы, — всё в порядке, всё хорошо, всё слава Богу. Голядки эдакие, тихо, привыкли тоже — норов, прыть. Шалить не надо — фу-ты, психи! В отражениях зеркальных страшно мне узнать его: там болтают в платьях бальных, и в мазурке вихревой изогнувшийся дугой, потрясая эполетой, как валетом приодетый император бьет ногой.

Оплывая бахромой, в канделябрах гаснут свечи. На ушах и на предплечье отблеск жуткий, охряной. Вхожу в пространства арок полукруглых, кружу без слов бездонными дворами. И вдруг увижу рук мельканье смуглых, голубоватыми играющих шарами. Смотрю сквозь полусомкнутые веки на их паденье в медленном вращенье, на их вращенье в длительном полете, прекрасное до головокруженья. Я забываюсь в той игре бесцельной, но удаляюсь, смысла не постигнув, что их несет к черте небес предельной, зачем слетают вниз, ее достигнув.

А там, где небо ниже, где афиши, где ходит птица важная на лапках, там воин спрятан в неглубокой нише, откуда выйдет в шлеме вдруг и латах. На улицах мертвой столицы не видно ни ям, ни костров но лишь — хризантема в петлице того одиночки что в белом веночке — не ангел — так белая птица в одном из горячечных снов. На улицах — белая стая ворон о людских головах да ветер в потемках гуляет — немой, безымянный слепой, безуханный и прах отлетевшего мая тревожит в дворовых углах.

Ветка ли с веткою чокнется, щелкнет сучок о сучок. Крякнет и дерево грецкое, хрустнет костями плетень. Бедствием ужаса детского тень налетит из нетей. Дрогнув тугими вершинами, лес зашумит, оживёт. Ахнет — и грудью расширенной вдох — и толкнётся вперёд. К небу, тоскою сводимому, сваи, сараи, стволы выпрямятся, лебединые вытянут шеи свои. Тройкою, сорванной с привязи, в душную даль понесло хвойною сыростью с примесью соли, окисленной, злой. Во поле, во поле звёздное, к Рыбам, к Стрельцу и Быку валится мир новосозданный, рвётся с хрипеньем в боку Вихрем, как в пропасть кромешную, кони, дома, человек ввергнуты с силою бешеной в этот стремительный бег.

Вокруг меня древесными плелась корнями хитроумная интрига, плясала бабочка, как маленький гимнаст, кузнечик, словно заведённый, прыгал. Осиный, мерно-самолётный гуд чуть колебал над ухом паутину. Я шевельнуться бы почёл за труд, дышать не смел и жил лишь вполовину. Закинув руки, я лежал. И тёк за часом час — так молока в подойник струя лиёт И неба потолок час от часу — всё далей, всё бездонней.

Я снизу вверх взлетал на этажи, туда, единым духом, по спирали, где кроны, образуя витражи, лазурь и охру с золотом смешали. Где всё, смеясь, просвечивало сквозь самоё себя в восторге и кипенье: пузырилось, бурлило и рвалось переплеснуться через край купели. Литанию вызванивал комар и сосен тонкоствольные сосуды соединялись в музыку и пар, и чудо чудилось повсюду! Филантропически мне его ночь подала дождевая.

Где это было, не помню. Помню, что конь проскакал. Ветр прошумел. Проскрипела повозка трамвая. И расцвели, распустили свои лепестки пышно-махровые синие пятна бензина. Где это было, не помню, но кажется: были Пески, кажется, в ночь на Рождение Божьего Сына. И закатясь от таких небывалых щедрот, я опустился рыдать на садовой ступеньке Где это было? Не знаю. Но жест был широк Пьяному — море Умному — горе Нищему — деньги. На Москве и холод — холод, в нашем граде холод — хлад.

На Москву наступит голод, нам на горло — глад. Только волки в зимних шубах в каждой щелке, скаля зубы, одинаково сидят, одинаково глядят. А ты в пальто гороховом, как сыщик крадешься вслед за собственной судьбой, которая то барынькой, то нищей курсисткою мелькнёт на мокрой мостовой.

Летишь за той, чей образ так обманчив, чей жест так прост, волнующ и заманчив, далёк, почти неуловим, но свеж — порою руку протянуть — и тут же Однако смерть, забор, тоска и лужа, отчаянье и свист чужой. Хоть режь! Только сюда, забывая и радость и горе, я прихожу и почувствую волю сполна и оглянусь — и тотчас отразятся во взоре шпиль золотой, опрокинутые купола, красные стены и черные швы парапетов, в пене быки и зелёный дворцовый фасад, лента реки и меня уносящая Лета — может, вперёд, может, далёко назад.

Свежим воздухом играя, словно мячиком тугим, я другой тебя не знаю — знаешь ты меня таким: получать люблю подарки, электричество люблю, запах жаренья и варки. Что хулить мою судьбу? Я люблю смотреть в окошко летом, осенью, зимой.

И люблю погладить кошку осторожною рукой. Велико множество вещей мне в мире нравится — вот так. Не могу без восхищенья видеть спички и табак, как мотором лихо крутит колесо мотоциклист, как весною тонкий прутик прорастет в зеленый лист, как туча тужится опарой над селеньями взойти, и комарик сухопарый самолетиком зудит.

Я люблю универмаги, их веселый разнобой и окрашенные флаги в цвет небесно-голубой. Уважаю день получки, пиво в новеньком ларьке. Что еще быть может лучше? Жизнь кленовая в руке. Сонет Приходишь в дом и видишь беспорядок на стульях, выпито вино, бокал разбит. Мертвец ни капли яда нам не оставил. Так заведено, что уходящий пепел от тетрадок, да строк неровных горсть рассыпет, но придут другие, приберутся, сядут — живые с мертвецами заодно.

Зачем любить, коль не дают ответа, мечтать к чему — мечта переодета и прячется неузнанной в углу В печали есть неестественное что-то, когда среди комков предсмертной рвоты мышь серая играет на полу. Найдешь ли ты благую середину, необходимый тот водораздел меж собственною творческой личиной, спокойно-царственной, и белой словно мел, — и отвратительно-багровой образиной, вместилищем кишащих микротел? Стороною Петроградской славно вечером гулять.

Резво ноги растопыря, опрокидываться наземь, над собою, словно гирю, видя рожу восемь на семь. Вправо, влево, вверх и вниз, животом, спиной, плечами. Вот стареющий артист. Утоли его печали! На родительской кровати, на земле, стоймя у стенки Разве грех твое занятье? Подло врут интеллигенты. Голосом шальных пророчиц, как на рынке зазывала, ты кричишь: "Еще кто хочет?! Всех обслуживать без счета, видеть рок во всех соитьях. Ты работаешь в Нарпите. Медицина охраняет честь и младость от заразы, если что-нибудь воняет, обезвреживает сразу.

Инженер не спит у пульта. Металлург кует железо. Ты — служительница культа. Нашим юношам полезна. И когда тропой недлинной в рай пойдешь ты наконец, бог с улыбкою невинной молвит тихо: молодец! Хандра осенняя находит. И появляются привычки курить с утра , да натощак, бродить, ласкать чужих собак и согреваться возле спички, и, не вступая с веком в стычку, пить крепкий кофе и коньяк.

Любителю форм переменчивых — что за леченье в улицах, где так обманчива прямизна, где на охранника с вышки похожа весна, ветер, ползущий вдоль кустиков ржавоколючих, чуть не преступник, но в случае лучшем — лазутчик, чуть ли не враг, ну а в худшем итоге — шпион, ветер ты, ветер, как же тебя? Нет, мне, любителю выпить на заднем дворе, где-нибудь в марте, а лучше всего в ноябре, архитектура сарайная втрое милее, или на Каменном острове в темной аллее все здоровее, больше простора — когда между деревьев жирная блещет вода, тут холодок за спиною, едкая дымка; кинулся прочь, в ночь, и пропал невидимка.

Не пожелать никому караульного счастья, сей карамели липучей, захватанной сласти: съезжие части — на кучах тряпья и галош словно грибы после теплого Только и дождь здесь резиновый, с пеплом и гарью, Только и радости, что удивления далью, только и даль забетонирована сплошь, только и дня, что кому-то навстречу идешь.

Вот он идет по болоту, не выбирая тропы. Будто летит, и в руках нечто вроде трубы. Жаркотулупчат, оранжевоштанный, буйноголовый, взглядом горящим и словом — Савонарола. К морю нам, к морю — а море в другой стороне, там, на Галерной, — с Европою стать наравне. Качалка скрипит и трещит у ребенка трещотка Кинем-ка жизнь, загадаем на решку-решетку!

Мчится волк, обгоняя поезда и трамваи без воя и лая. От стаи отпав, мчится серый. Мчится серый — хвост-полено брюхо поджато, снега пена набухшие вены От стаи отпав, мчится приятель Мчится приятель — паром и дымом шерсть — путем палимым неиспепелимый Мчится волк, от стаи отпав. Надень цилиндр и на запятках висни и разговор соотчичей своих воспринимай как шепот закулисный.

Но, Боже мой, что за дурные мысли, как ласточки на проводах повисли, в такие дни, когда — гуляя высью — садится на голову стих?! Тебя посадят в центр партера тебе споют: О, Баядера, тебе воздушный поцелуй пошлет химера. Пойдешь в буфет — пивка бутылку пойдешь гулять в фойе-курилку, пойдешь съедать глазами пылко дам восхитительных размеров.

На площадь выйди — нараспашку на площадь зрелищ, где в пятнашки играли мальчики из хора. Возьми плохого; отдай ему всю мелочь медную, отдай — за тень с лица — ответную, окрестность огласи победным, гортанным зовом — Аоэ! Что нам делать в вертепе? Что нам делать с полями? Что нам делать с любовью? Что нам делать с тюрьмою? Голос: небо седьмое не снесешь, не построишь и за тысячу лет. Что ж нам делать с ответом? А вот с этим предметом надо как по примете: плюнуть рыжему вслед.

Эта чистая страна, эти помещенья — видно, видимость одна, чье-то наущенье. Эта голость, этот блеск синеватых линий, от которых сердце ест, кровь под кожей стынет. Эти гулкие шаги, сквозняка порывы заставляют вдруг с ноги сбиться торопливо. Только тени легкой взлет, дуновенье тени над плечами проскользнет, только дуновенье. Обернуться и сказать: не иди за мною. Никого не увидать — ветер за спиною.

И попробовать щекой, теплый иль холодный с виду ласковый такой мрамор благородный. И обжечься и, отняв поскорее щеку, кинуться бегом в состав и забиться в щелку. И сиди себе — светло, не надуло б шею пронизающей стекло песенкой Орфея. Добро б и мне, бряцать рассеянной рукой на лире в родимой стороне. Мне б любоваться видами развалин, полулежачим, в сне И плыть, куда сирены, плача, звали, и мне б, и мне. И вижу я: далёкая гора дымится — мне в медленном огне забыться бы, душою утомиться в быстротекущем дне.

Василькову Поднимись по ступеням деревянным на террасу, в незнакомый сад, где гранаты как груши висят, и дух масличный веет вслед за караванным. В сухих снегах, в стоячих водоёмах покинутый, ты сохрани и звёзд серебряные полыньи, и ночи одеял весомых.

Верблюдиц мощнорыжие бока, ослиц сладко-солёные микитки найдут тебя, когда дохнут слегка из остова оставленной кибитки. Сведи затем про облачные своды, как давеча из памяти-скворешни свободные философа пустоты мы заполняли, вылетая спешно.

Зачем они перед камином? У нас другие времена. Порадуйся голубкам и павлинам — тебя сюда пустыня привела! Сырее стены, ступени круче. А сзади голоса: скорее, со всех сторон гроза и тучи. Здесь выбоина, поворот направо, толпой невидимой, толпой острожной толкаясь, падая, оравой, лавой. Спускаемся все ниже, света тончает полоса — иглою, пронизывая мрак, и вдета в нее толпа, как нить. Осип Мандельштам Я к смерти не готов.

Ещё пищит внутри меня зародыша цыплёнок, он вырваться старается из плёнок, волокнами слоистыми прошит. А голосок его и слаб и тонок, такая хрупкая волна исходит, того гляди произойдёт фосс-куш, — иль что-нибудь в подобном роде Уже который год меня изводят и горечь старая, и молодая сушь. Деревянный час бревном ложился сентябрю в венец, долженствовавший осени связать смолистый сруб.

Берёза или дуб сюда не шли — годились только сосны, о коих мог сказать нам лесоруб, что кроветворны де и теплоносны, — и так сказал бы, если бы разжать уже не мог одервенелых губ. Полюбуйся на здешнее чудо, прихлебни от общественных щей и не жмись, не жалей — заплачу я из-за гордости росской своей.

Эту жизнь в многолюдных квартирах не понять не бывавшему там, не слыхавшему пенья сортиров, не видавшему лестничных ям. И когда у тебя есть простые пожеланья о встрече с людьми — ты пошли-ка их всех на четыре и последнюю блядь обними. СОН Петру Чейгину Сквозь осеннюю мглу взбормотало обращением матери к сыну и деревьев, и вод говоренье: — Не сутулься, мы вскроем причину твоего непомерного груза, не иначе, как в оное время на тебя посмотрела медуза; не отвёл ты в безумии взора и её леденящим проникнут, о тяжелый, каменнопорый, на земле ты не жив, а воздвигнут.

И когда ему так рассказали позабытое им — он качнулся, начал падать в какую-то пропасть и очнулся — и умер тогда. Cтихи, сочинённые ночью во время пребывания в сушильном аппарате при температуре 62,5" по Цельсию Дождь пошел, и я не виноват в происках мятущейся природы. Как язык листвы витиеват, кровли вздорят и ликуют воды, составляя белоснежный ряд мокрых чисел, вновь открытых мною В пору ливень, я назначен в град, множества другого удостоен. Ты рыдала — слёзы эти были мне как влага для сухой земли.

Ведь пока её не окропили всё мертво, и злаки не взошли, птицы не распелись, гнёзд не свили, не гудят пчелиные рои, звери в мутной жажде рты раскрыли: оживи, подъемли, окрыли, объясни мне, как же мы забыли то, чего и помнить не могли?! В этом августе все лучезарно — даже площадь базарная залита не подсолнечным маслом, но сияньем атласным.

Даже краткая страха минута где-то под утро забывается с первой зарею. Грудью, стоя, Ты встречаешь ее провозвестье, провождая созвездья, уходящие в донь голубую, словно след поцелуя на трамвайном стекле мимолетный, тою нотой, на линейках которой нет места и не надо оркестра, чтобы вызволить птаху из плена, но самою сиреной прилетает земным это счастье мирового участья. Итак, приходит пора страстей холодных. В царстве мёртвых так я не говорил бы, как здесь — на острове, водою океана неограниченном, на этом проклятом на разматерике, на бугровидном вздутье, на куске пустой породы, в существе своём пустопорожнем, этой бородавке на пальце космоса А может быть?

А может тело наше — астероид? Потом иди, качай права, доказывай своё — существованье. Чьи-то шторы дрожат. Чей-то профиль прижат. Чей-то взгляд помертвел на карнизе. Вспоминаю, как в ночь ноября у Фонтанного дома сидели. И такой же снежок падал в очи твои, на пальто твоё цвета шинели.

И сверкала небес седина. Чернотою решетка сияла. Голубела щека. Леденея, рука крепче бедную плоть обнимала. Так, несчастные, бредили мы и, "витающих теней бескровней", были губы слепы Так не ведали мы, что не будет постели любовней. Что не станется горького льда, никогда в рукава не проникнут этот холод души, эта юная дрожь, эта ночь до того, что не вскрикнуть.

И кружась вокруг собора — нами в окруженье бралась округа площади. Велась игра в молчанку с ветром и судьбою и в жмурки. Детской петардой был каждый из-за ограды шорох. Каждой подошвы о камень чирк в нездешнем пути — выстрел сухой — некуда было идти. Тёмная пыль оседала на плечи, и, утомившись, я прислонился к земле, силясь вспомнить хоть слово отечественного наречья, но ни одно не возникало во мгле.

Вот уж пролегшим, протекшим, простынным, пространным медленно-медный меня заворачивал круг, вдруг из-под ямки, весь возникающий паром: Здравствуйте, я — реставратор кладбищ, мой друг! У нас на кладбищах должно быть всё культурно и всё по-чистому, да и не пахнуть дурно, должон быть воздух и порядок образцовый, уют костям, от лобной до берцовой. И представляю гроб монументальный.

Снаружи мраморный, внутри парит хрустальный посредством антигравитационных сил. Хотя никто пока их не открыл, Но если мощное создать давленье пара снизу, а сверху равновесного наддать, тогда по нашему капризу гроб сможет в помещении летать. И ежели для вящего эффекта добавить электричества лучи, каким блистанием, каким пожаром спектра подстельные вспылают кумачи! Проект готов. Я выносил его, как мать дитя, — беремен головою, не евши и не пивши ничего да существо моё уж таково , и вот что на прощание открою: не первый вы обольщены надеждой на исправленье нравов и умов.

Я думаю, что станут, как и прежде, смотреть в глубины, прикрывая вежды, и лучшие из будущих сынов. Но вижу — вы со мною не идёте? Зовут тебя иные соловьи. О, люди, вы когда-нибудь поймёте, в каком себя хороните болоте: прощайте, я сегодня на работе — влекут меня заботы не мои. Он пропел и пропал. Я на белых лежал простынях. В левой височной ласково боль проходила. В прах невесомый свалялась в углу паутина. Чай на раскрытом окне прошлогодними листьями пах. Не знает — не поймёт, чем этот пар знакомей нам италийских сот.

Стареющая крепость сидит напротив, глаз её, как у Циклопа, направленный сейчас. Легко ли новым девам резвиться по ночам, омыться ночью белой, Невою — по плечам? Как дивно это время, прошедшее впотьмах, когда трещало темя, засохшее в вихрах, как хорошо всё это и славно прожито, и у тебя есть это и у меня пальто. Живее, кровь, живей бы, смотри, не остывай, лети, как в ночь троллейбус, как в утро прёт трамвай.

Живей, не пожалею на грудь свою — "Перно", где был ты — не поверю. ОШИБКА ЮНОСТИ Николаю Филлипповичу Так говорил наш старый математик затягиваясь крепко "Беломором" дух классных комнат, галерей лунатик блуждая сам собой по коридорам бессонными беззвёздными ночами полуслепыми вперившись очами туда где линий шедших параллельно пересекались точки в бесконечности и даль ему казалась беспредельной, а мы же упражнялись в бессердечности и под его негромкий говорок всё дело происходит на уроке кто девочку щекочет между ног кто устранился в собственном пороке.

Нам дела нет до формулы Герона, до теорем загадочных Ферма. Он дома ел пустые макароны писал стихи и не хранил ума. Словарь литературных ударений по случаю он как-то приобрёл. И странный гений — собственною тенью пришёл он в детство наше — и ушёл. Когда однажды выносили гроб, лежал учитель, пальцев скрючив звенья, и не скрывал презренья лица его внушительнейший лоб.

С тобою нету сладу, но ты из Ленинграда, к тому ж еще ты мне родная мать. Есть ворохи, есть вороги, но есть еще дороги, которыми, увы, нас проведут. И здесь не то что дороги, но как-то уж убоги пороги, что придумываем тут. Душевное, больное, свободное от гною, оно тебе обиды не простит. А нам, а нам-то с ходу в хорошую погоду машина от конвоя решит весь этот стыд. Не вижу ничего подобного в той белизне, где мёртвый улей и глаз отшельника ждёт вылета, в высокогорных сот ауле давно уснули все — как вымерло, после набега толп кровавых Осока гордая расправится.

В гуденье роевых хоралов что перешедшему представится и кто глядит на нас оттуда, из той щели кромешной? Только вот, не те же ли сетчаток трубы расширены зрачков воронками?! Травы — строение сплошное, и ты — тростник почти не мыслящий — поворотись к нему спиною, чтоб убежать с горы скатившейся. Булыжника круглую спинку мягко стопой придавлю — о, как же тогда полюблю льда слюдяную пластинку. Из свежеокрашенных окон доносится отзвук пиров: и мил мне родимейший кров, где хохот свивается в кокон.

Мне — здравствуй! Асфальт — удивительно серый, вглядишься — цветочная пыль. Гуляешь — за тысячу миль, а дышишь своей атмосферой. Но разве можно сказать про воздух — как будто стеклянный. Он частью идёт деревянной в дома, в переулок, в закат. Её имел я десять дней, затем же, знаете, до пота ухаживать, что лошадей — тебе ж ни лота, ни пролёта. Но вы не любите летать.

Я раньше верил в эту драму; здесь нужно время, нужно стать, да что там? Я рассказать про что же вам? Готово — будете игрушка, узнает весь наш Валаам свою подружку — вам не скушно за болтовню простите, да и пожилого идиота? Где щёлочь, где мой кармазин?

Вы не идёте? Фотограф, нужно жить вдвоём И продолжаться для потомства. Ох ты бабочка, ох полька, посиди, устала, сядь. Душа милая, позволь твой бледный лик поцеловать. Полно, полно, полно поминать прошедши дни. ИЗ ЧЕХОВА они промокли и продрогли они во все стучались двери но им нигде не открывали шел дождь обычный в это время и в этом месте вовсю стучало по рогоже скользила глина под ногами верблюды поджимали губы а мулы двигали ушами свистел погонщик звезда над городом висела как золотая шестеренка вокруг нее ходил и бился готовый разразиться звоном большой будильник портье сказал что дескать поздно и что на праздники приезжих полно в гостинице и нету свободных мест одна рожала так еле-еле в хлеву пристроили хозяин добрейший все же человек хоть и еврей СТАНСЫ Холодно мне, мама, холодно мне и страшно.

В палате пахнет не помню , из тела тянутся трубки, сплетаются в белом небе. Свистит исчезающий воздух, простыня под пальцами мнется, ко мне подходят не помню , говорят: не позже, чем утром. Я не знаю, что это значит. Холодно мне, мама, холодно мне и жарко. В перекрестье прицела опрокинута местность, как последняя рюмка. Огонь обжигает веки, пахнет жженой резиной, мертвым красным железом, мы думали - обойдется. А тут прямая наводка.

Холодно мне, мама, холодно мне и душно. Я вижу, как чьи-то руки обнимают мутную воду, белые, как парусина. Зачем я вдыхаю воду, зачем я теряю время, зачем я не слушал Веру? Вера мне говорила: море не любит пьяных. Вкусно пахнет навозом, и звезда за окошком низко висит на землею. Столпились теплые звери и люди в пестрых одеждах. Один - в голубом тюрбане, другой - в малиновой феске, третий - в чалме зеленой. Холодно мне, мама, и весело мне, и странно. В КИНО царь ходит большими шагами по кабинету перебирает точеные как четки аргументы хотя уж какие тут аргументы за стеной позвякивают кимвалы царь еще раз просматривает таблицу черти бы драли эту машину наверняка в базе данных есть ошибка а нельзя чтобы в базе была ошибка ведь тут такое понимаете дело за стеной погромыхивают тимпаны царь читает справа налево списки новорожденных бормочет обреченно ведь оболгут же оговорят собаки выставят пугалом для потомства за стеной посвистывают цевницы царь снимает трубку с мертвого телефона говорит в эбонитовое ухо марьиванна принесите-ка чаю с лимоном да покрепче и назначайте оперативное на восемь тридцать за стеной настраивают псалтири и звезда золотою шестеренкой проворачивает по часовой изумленный мир живой В МУЗЕЕ 1.

Женщина на переднем плане в красном платье держит младенца у нее из рук вырывает младенца одной рукою мужчина в доспехах младенец розовый а поодаль лежит младенец уже желтоватый и рядом валяются младенцы такого пепельно-серого цвета меч в руке у мужчины в латах завис над розоватым младенцем мужчина усатый и кривоносый лицо выражает лихую глупость 2.

На заднем плане мужчины в латах кривоносые и с усами ловят женщин в зеленом и синем отбирают у них младенцев машут ловко своими мечами тычут копьями топчут ногами вокруг развалины белого камня какие-то арки окна и двери вьющиеся растения пальмы небольшие звери как будто собаки и повсюду валяются младенцы разных оттенков и в разных позах 3. Тем менее, все как прежде: Этому рождество, а тому сечение, кому руль с колесами, а кому - звезду. Выбирай: колеса, да руль, да нули после запятой, темным лесом за национальными интересами щучьим велением - или тихий ход шестерни золотой, преобразование трения любви в победу над тлением.

Как крутобедрую восьмерку-лежебоку, ожидающую своего Зевеса завеса откинута, дождь золотой проливается вслед за зарницей? Как унылую вереницу нулей после запятой, забывших о том, был ли минус перед тем нулем, что в начале? Как движущиеся в вакууме качели? Или как длину взгляда матери на младенца, умноженную на скорость света звезды, глядящей, как по далекой пустыне упорно ползут верблюды?

За первым верблюдом - белым - на осликах едут маги. Один - в золотой короне, другой по паспорту "Коган", а третий крутит наперстки. За вторым верблюдом - черным - везут на телеге поэтов. Мучительно пахнет лавром, и слышится бормотанье на всех языках планеты.

А за третьим верблюдом движемся мы с тобою и прочие бесконечные краткосрочные безвременнообязанные недообученные праздношатающиеся тугомыслящие разнорабочие, желтые, белые, черные, женские и мужские, плотные и худосочные, пешие и гужевые, теплые и живые. И этот верблюд последний - он такого верблюжьего цвета. October 12th, , pm.

Привет, мир. Через неделю, в понедельник 19 октября в В программе презентации: 1. Охотина и мое; 2. Мазур о Г. Дашевском; - И. Виницкого о тыняновской трактовке лицейской темы; - Л. Осинкиной тема будет объявлена дополнительно ; - Е. Кардаш о повести "Гробовщик" как объекте комментариев; - И. Булкиной об облаке текстов вокруг "Онегина"; - В.

Мильчиной о круге чтения Пушкина и нашем ; - А. Долинина о комментариях к "Путешествию в Арзрум" и немного о грузинском пьянстве. Регламент выступлений - до 10 минут. Дискуссия; 4. Разное, конечно. Танцы, разумеется. Все собранные средства пойдут на оплату составления именного указателя ко второму выпуску "Шестых Пушкинских".

Очень прошу пригласить на нашу презентацию друзей, поделившись с ними второй ссылкой. Пожалуйста, приходите! October 9th, , pm. Мои штаны объявили итальянскую забастовку: На полке лежат, занимают место, Но все уменьшились на два размера. Которые были велики, стали впору. Которые были впору, не налезают. Которые были маловаты Как поступает в таких случаях ответственный работодатель? Он либо идет на переговоры с работниками, Рассчитывая на взаимные уступки, Либо нанимает штрейкбрехеров, Если есть, куда вынести производство, А совести у него нету.

Да, внезапно я понял, что это - стихи. Я пошел по второму пути И купил себе пару новых штанов. Совести у меня нету. А место в шкафу есть. Но старые, которые были маловаты Эх, они были лучшие. October 6th, , pm. September 21st, , pm. Как говорил Антон ЛаВей, Кавалергарда век недолог Задержан славный политолог Валерий Дмитрич Соловей. Он не разбойник, не якут И даже не из иудейцев, Но восемь рослых росгвардейцев Его в узилище влекут.

Народов мировых семья! Постройтесь в грозные колонны, Возвысьте голос, непреклонны, Чтоб отпустили Соловья! Пусть он по-прежнему поет, Как в коридорах власти эхо! Ну а помет А что помет? Помет пиару - не помеха. September 17th, , pm. August 29th, , pm. С своей зайчицею голодной Выходит на охоту зайц, Спешит купить во тьме холодной Весьма подорожавших яйц.

Ты близко, даль консюмеризма, Огнями манишь и манишь! Вот магазин заветный "Prisma" Лежит, шикарный, как Париж. Здесь есть трусы, носки, картузы, Здесь есть пельмени и нарзан, Блютуз-устройства и рейтузы, Кефир, хамон и пармезан, Здесь лещ пузатый и кургузый Молчит во льду, как партизан, Здесь, как киргизы и огузы В своих кибитках, карапузы В своих каталках гомонят - Разнообразные продукты, Игрушки, овощи и фрукты Их тоже манят и манят.

Тут я порой, скиталец праздный, Брожу в нужде разнообразной, Ища доступных мне яиц, Глядя и глядя на девиц. Куранты били, глас из репродуктора речитативом по-славянски выл. Гирлянды нависали мелким бисером, над ними нависали небеса. И девочки себя фотографировали, сложивши губки, как для буквы "ю". Гремела электрическая музыка, китайцы шли в смешных пуховиках. Семь Сталиных ходили по Никольской, лампасами потешно мельтеша. Один - по имени Джалаладдин, другой - согнут дугой, третий - в бронежилете, четвертый - мухортый, пятый - подбитый ватой, шестой - простой, как Лев Толстой, седьмой - с холщевою сумой.

Порой они кого-нибудь хватали и требовали денег, и читали какие-то ужасные стихи с немыслимыми всякими акцентами, как будто были вечными доцентами на кафедре херни и чепухи. А ведь могли бы торговать на рынке, крутить баранки или принимать полезнейший закон об оборонке. И каждый Сталин ведь о чем-то думал: кто о семье, оставленной в горах, кто о Коране, кто о фрайерах - вот обо мне: что ну его в Тынду, мол.

А я стоял и из последних сил не верил, не боялся, не просил. К вам обращается робот Федор. Не создавайте помех для пролетания небесных тел. Ваше пребывание на орбите не санкционировано.